Отар Иоселиани
Был 25 марта на презентации полного издания фильмов Иоселиани в Библио-Глобусе. Ниже привожу почти дословную, лишь слегка приглаженную расшифровку выступления режиссера и ответов на вопросы.


Это издание – действительно полное. Многие фильмы, которые в него входят, совсем не известны нашему зрителю, потому что по разным причинам в благословенные времена существования Госкино СССР они были изъяты из проката и так до зрителя и не дошли. Что ж, лучше поздно, чем никогда – значит, теперь они будут на DVD. Ведь мы даже не мечтали, что такое будет возможно – просто прийти домой и посмотреть фильм, когда тебе захочется. Они очень качественно изданы компанией «Прогресс» ["Синема-Престиж" - graf_g]. Затея изначально была предпринята удивительно странным и просвещенным человеком, Андреем Ильичом Казьминым. Без него не удалось бы ничего осуществить. Но это был первый выпуск, некоммерческий. Сейчас «Прогресс» взял это в свои руки, и коллекция будет доступна всем. Я не знаю, насколько она заинтересует российских зрителей, потому что чудные произведения вроде, например, «Окраины» Бориса Барнета, «Элисо» Николая Шенгелая и даже «Земли» Александра Довженко не очень доступны зрителю: во-первых, все это старье и мхом поросло для молодых людей, а люди, для которых все это было предназначено – это мы, потому что люди того поколения, которое было в восторге от фильмов такого рода, либо были уничтожены в свое время, либо их просто уже нет. Но «Окраина» – я почему-то особенно хочу обратить внимание на этот фильм – адресована нашему поколению и следующим, эта картина бессмертна. В отличие от совершенно непотребного фильма «Октябрь» или «Броненосец “Потемкин”» – не буду дальше перечислять, чтобы не портить вам настроение. В фильме «Окраина» нет ни грамма, ни миллиграмма лжи, это пережитая и склеенная из лоскутов история целой эпохи, целого поколения.

Я никогда не снимаю фильмы про прошлое или про историю, потому что считаю, что это неприлично. Неприлично по той простой причине, что, во-первых, прошлые времена нам неведомы, во-вторых, того, что о них сообщено в рукописях, манускриптах, книгах, текстах, достаточно: можно мысленно перенестись в ту эпоху и представить себе хотя бы ее дух, уровень мышления и, странным образом, даже быт. Но как только он воспроизводится в кинематографе – это то же самое, что... Например, американцы снимают фильм про Марию-Антуанетту – что им про нее известно? А забавная, наверно, была история: приехала австриячка, молоденькая девочка, во Францию, попала в эту мясорубку и, ничего не поняв, ничего не сообразив, вдруг оказалась на эшафоте. Американцам это очень подходит. А поступок, по-моему, глубоко безнравственный: человек жил и ушел со своей тайной, с тем, что не успел поведать миру, и не нам расшифровывать это, не нам представлять быдлу историю маленькой французской королевы, которая будет сыграна какой-нибудь актрисулькой и так и останется у нас в голове.

Так же безнравственно, на мой взгляд, делать экранизации, особенно достойных, серьезных произведений. Например, мой папа, бывший военный, как-то уже в пожилом возрасте посмотрел «Войну и мир» Бондарчука и сказал: «Слушай, этот князь Болконский ходит, как лакей». А Бондарчук не знал, как надо ходить старому князю. Но даже если бы он знал, все равно то, что сообщил нам Толстой в своем романе, вполне достаточно, чтобы прочесть и насладиться текстом. Текст будит фантазию, а фантазия, в зависимости от багажа, которым располагает каждый из нас, рисует внутреннему взору каждого читателя какие-то соответствующие ему картины. Поэтому навязывать мне образ Наташи Ростовой или Андрея Болконского в виде популярных в то время в России актеров, а тем более американцев, несколько сомнительно, потому что после этого ребенок говорит: «Я не буду читать “Войну и мир”, я это уже видел в кино». И даже побывав в кинематографе и посмотрев ту или иную версию, допустим, «Анны Карениной», вы надолго не сможете избавиться от липкого впечатления, которое производит на человека экран. И когда вы будете читать и перечитывать эти произведения, вам будет очень трудно избавиться от навязанных вам образов, которые во плоти предстали перед вашим взором, когда вы смотрели ту или иную ленту.

Кто-то замахнулся на произведение Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита». Получилось одно безобразие. Очень вам не советую это смотреть, потому что вы не сможете после этого читать книжку. Как сказал Булгаков, когда сосед спросил его, над чем он сейчас работает, «так, пишу книжицу». Книжица получилась такая, что когда я впервые взял ее в руки и не отрываясь прочел в течение трех дней с повторами, с возвращениями, у меня был дикий восторг, как будто я избавился от какого-то груза. Все стало на свои места. Действительно, Воланду в этой стране и особенно в этом городе делать уже было нечего. Не злобные, конечно, а грустные они все уехали – и кот Бегемот, и Коровьев [он его произнес почти как "Караваев" - graf_g], печальные, сбросили с себя личину скоморошества – что делать? Они прилетели к нам, наверное, воображая, что что-то здесь хорошее происходит, чтобы навести свои порядки, все перемешать, чтобы получился какой-то страшный базар – а базар уже был на месте, все было ужасно. Прочтя эту книгу, я вдруг подумал: я же знаю своих собратьев, наверняка кто-то на это клюнет и захочет адаптировать для кинематографа. И появились два-три прохиндея, которые за это взялись с легкостью необыкновенной. Почему бы и нет – сам Булгаков прямо для них писал сценарий! Надо просто взять какого-нибудь актера, наклеить ему усы, сделать рога, другой пусть хромает, а Гелла ему растирает ногу – как хорошо! Все написано уже, и Аннушка уже пролила масло...

Есть такие непозволительные вещи. На мой взгляд, нельзя снимать биографии людей, которые жили и померли, нельзя их изображать при помощи актеров. Поэтому наше дело простое: придумать. Хорошую книгу я трогать не смею, никогда не буду этого делать. А средний сценарий я и сам напишу. Тоже мне невидаль – написать сценарий! Напишу сценарий, если нужно, и сам буду отвечать за все от начала и до конца, никакой иллюстрации ни к чему делать не буду и ни у кого не вызову досады, особенно у литературоведов не вызову гримасы в силу несоответствия образа Печорина тому, что написал Михаил Юрьевич. Все будет в порядке: я сам отвечаю, сам написал, сам сочинил, какое-никакое – мое добро, и пожалуйста. Но я очень постараюсь в беседе со зрителем отнестись к нему с уважением, как к другу: «Кто б ни был ты, о мой читатель, / Друг, недруг, я хочу с тобой / Расстаться нынче как приятель».

Корреспондент "Вестей" спросила, как проходила работа над подготовкой коллекции.

Мне пришлось поехать в Госфильмофонд, где хранятся все материалы к фильмам, созданным в благословенное время существования СССР. Они были в ужасном состоянии, их пришлось реставрировать. Но так как я человек веселый и лихой, мы с лабораторией вступили в какой-то совсем не стандартный заговор – сделать что-то из всего этого и спасти. Когда я увидел, в каком состоянии находятся фильмы, хранящиеся в Госфильмофонде (не только мои), я пришел в ужас. В Госфильмофонде хранились не только фильмы, снятые на территории России и сателлитов этой громадной страны, но кроме того, эта организация воровала фильмы. Иностранные прокатчики приезжали, показывали фильм, а в это время его копировали и увозили. Политбюро любило смотреть только фильмы, скажем так, несколько фривольные. И прислуга на правительственных дачах была весьма осведомлена о том, какие хорошие или плохие фильмы производятся за границей. Нам эти фильмы не показывали. Иногда бывали какие-то просмотры в Доме кино, куда было невозможно прорваться. Я помню, после того как Феллини привез «Восемь с половиной» на Московский фестиваль, нам удалось его посмотреть в зале Дома кино. Условия Московского фестиваля предусматривали, что фильм, победивший на фестивале, должен быть выпущен на экраны. Не тут-то было, его не выпустили. Это было исключение из правил. И если бы не Григорий Чухрай, Феллини не получил бы главного приза Московского фестиваля. Но Чухрай был человек упрямый и абсолютно без пощады относился и к своей карьере, и к самому себе. В это время он снял «Балладу о солдате», за что получил медальку с изображением Ленина, был председателем жюри, и так мы смогли посмотреть фильм Феллини. Но вот это все ворованное лежит в Госфильмофонде в ржавых коробках и гниет. Однако нам удалось сделать лаванды и контратипы с этих негативов – мы их очистили, промыли, они были склеены, в ужасном состоянии. Потом мы с Сергеем Белоусовым [генеральный директор "Синема-Престиж" - graf_g] сделали субтитры на иностранных языках, дубляж и так далее. Поскольку работа по созданию субтитров требует внимания, я был суров, потому что я занимаюсь не радио, а кинематографом, поэтому мне очень не нравится, когда люди много говорят и особенно когда эту болтовню надо переводить. И я делал все очень коротко. В принципе, из моих фильмов все должно быть понятно даже иностранцу.

Присутствовавший на встрече сокурсник Иоселиани по мехмату МГУ Геля Рузайкин (научный редактор журнала «Мир ПК») спросил, обязательно ли сценарий фильма Иоселиани должен быть средним, и напомнил, как они в студенческие годы бегали смотреть картины, сценарии которых были явно интересны именно с литературной точки зрения.

Сценарий, средний или нет, служит основой для того, чтобы сбить с пути истинного людей, которые будут финансировать фильм, пустить им пыль в глаза, спустить все до их уровня и написать какую-то белиберду, которая им наверняка придется по вкусу. А вот после этого начинается работа над раскадровками, над созданием проекта фильма, чем сегодня, к моему большому удовольствию, займется галерея «Дом Нащокина», которая покажет вам проекты фильмов так, как они сделаны. После того, как мы получили финансирование, мы сценарий закрываем и забываем, потому что стыдно: он написан не для того, чтобы делать фильм, а для того, чтобы охмурить. Так делал Довженко: он никогда не принимал всерьез сценарии, которые писал, а делал «запись по фильму». Я тоже переделывал первоначальные сценарии, и именно такую штуку мы вам и предлагаем.

Обозреватель радио «Свобода» Марина Тимашева поинтересовалась, что чувствовал режиссер, когда ему в ходе подготовки издания приходилось пересматривать фильмы: размышлял ли он о том, как с годами менялось его мировоззрение.

Скажу откровенно, и это не поза: я терпеть не могу смотреть свои фильмы. Просто потому, что я знаю, что я не смог сделать, что не успел сделать, что сделал плохо, где у меня произошли осечки, какие огрехи. Это моя работа, и я, как краснодеревщик, не могу смотреть на ножку стола, где я замазал трещину и знаю, что она там есть. Когда мы работали с Сергеем над фильмами, я их смотрел чисто с технической точки зрения, и когда вдруг наступал момент, который меня давным-давно мучил, я был готов зажмуриться и не смотреть. Что касается изменений в мировоззрении: когда мы были молоды, еще до смерти Иосифа Виссарионовича, мне и моим друзьям очень хотелось, чтобы наконец-то человечество избавилось от гнета, от насилия, от кровопролитий, чтобы наступила радость на этом свете, чтобы раз и навсегда было покончено со всем мракобесием, которое всегда сопутствовало человечеству. Когда я обнаружил для себя «Кандида» Вольтера, я думал: «Боже мой! Какие ужасы происходили в средние века и как хорошо теперь!» Я стал комсомольцем, был очень верен всем этим идеям – а папа сидел. Я даже сказал маме, как мне стыдно за нашу семью, мол, что это за безобразие: мой папа – царский офицер. Мама мне ничего на это не говорила, она со мной не спорила, потому что с детьми спорить опасно – вдруг их спросят: «А кто тебе это сказал?» – а они ответят: «Мама». Она мудро поступила, наверно, решив: вырастет – сам все поймет. Я все понял очень быстро. И уже делая первые работы во ВГИКе, я уже ни в какое светлое будущее не верил, а просто знал, что человеческая природа ужасна, опасна и так создана, и во веки веков не избавиться нам от тех греховных движений души, которые жизни нашей сопутствуют, и от заблуждений тоже не избавиться. То, что происходит сейчас, мне тоже понятно. Все эти «Талибаны» и члены «Аль-Каэда», наверно, считают, что обладают истиной в последней инстанции и чем больше уничтожишь неверных, тем больше станет верных. Ну идиоты, что я могу сделать! Так устроен человек, так он создан. И только к старости, ко времени дряхлости и немощи, может быть, они будут сожалеть о содеянном ими. А может быть, и нет. Но для этого существует раскаяние, для этого существует исповедь, даже психоанализ, если хотите, чтобы разобраться в себе. Так что мировоззрение мое изменилось раз и навсегда и уже после этого не менялось. Вот так в грубых чертах я рассказал вам, о чем я думаю, как я воспринимаю окружающий нас мир и как это все печально – ничего с этим не поделаешь. Но в то же время и весело, потому что когда что-то понимаешь, от этого становится легко на душе.

Представитель Клуба журналистов «Комсомольской правды» спросила, что становилось поводом для создания картин Иоселиани и почему он сам стал сочинять сценарии.

Иногда основой для картины становится какой-то случай, в котором, как в капле воды, вдруг отражается все, о чем вы думали до этого момента. Как, например, Де Сантис [я когда расшифровывал, пытался понять, почему Иоселиани назвал Де Сантиса Виталием, а потом сообразил, что это он говорит "в Италии" - graf_g], который однажды прочел заметку, как рухнула лестница под очередью из девиц, которые хотели стать машинистками, шли на конкурс. Это послужило для него толчком к тому, чтобы он придумал картину с разными судьбами, несчастьями: что привело этих людей – пожилых, молодых, худых, полных, усталых, бодрящихся, но, как правило, все были усталые от жизни. Они пришли, потому что каким-то идиотом был объявлен конкурс на замещение должности машинистки, их пришло полным-полно, вся лестница, и она рухнула. Может быть такой повод. Или у меня вдруг произошел такой случай: про кого-то стали говорить, какой был молодой человек, веселый, чудный – и вдруг взял и помер. И я подумал, что это очень важная мысль: веселый, беспечный – и вдруг так ни к чему и помер. Так я сделал фильм «Жил певчий дрозд».

Но это все возникает неизвестно почему. Например, я снял фильм «Пастораль», и мне понравилось это слово, потому что оно звучало парадоксально в отношении того, что я собирался сделать с современной деревней. Я хотел показать крестьян алчными, злобными завистниками, хапальщиками, музыкантов – изощренными, утонченными мерзкими бездельниками. И вдруг постепенно, когда я стал делать эту картину, я им всем простил. Единственный чужой сценарий, по которому я снял фильм, был про шарикоподшипниковый завод, в то же время выпускавший трансформаторы и зуммеры. Когда я уже совсем ничего не мог снять, мне предложили такой производственный сценарий: молодой инженер усовершенствует какой-то станок, тут же и бюрократия, и ретрограды, и технические советы. Из этого всего получился фильм «Листопад». Автор был очень недоволен, потому что я исковеркал его замысел. Поэтому я говорю, что плохой сценарий могу и сам написать. Но в то время не по всякому сценарию можно было снять фильм. А потом эту картину запретили, потому что она была ужасная, меня позвал к себе на свидание первый секретарь ЦК и говорит: «Для чего вам все это делать? Снимите нам про современного героя». Это тогда была дежурная фраза. Я говорю: «Я могу вам снять про современного героя, но видите ли, в чем дело: по правилам искусства драматургии, чем сильнее положительный герой, тем сильнее препятствия, которые ему надлежит преодолеть, с которыми ему надлежит вступить в схватку. Вот я снял несчастную картину про то, как молодой человек не хочет разливать красное вино из бочки, потому что оно не созрело, и вы эту картину запретили – разговор шел всего-навсего об одной-двух сотнях бутылок. А для того, чтобы сделать вам героя, я нарисую все ужасы, которые у нас происходят, и тогда будет у вас настоящий герой». Он сказал: «Ну а что же ты тогда снимешь?» Я говорю: «Я сниму фильм про бездельника. Про то, – соврал я, – как не надо жить. Будет очень поучительный фильм».

Так мы жили. Но надо очень хорошо отдавать себе отчет в том, что и мы, и некоторые редакторы Госкино были под одним и тем же прессом и очень хорошо друг друга понимали. Например, в главной редакционной коллегии Госкино работала Раиса Соломовна Зусева, которая все время со мной шушукалась и советовала, как мне лучше написать заявку с обоснованием, почему я снимаю тот или иной фильм. Мы с ней писали, и это наше общее с ней произведение ложилось на стол к Ермашу, и он не мог ни к чему придраться, все было очень правильно написано. Эти люди нам помогали, от души презирая тех, кто производил всякие поделки – тогда моих коллег было около тысячи, и остались из них только Илья Авербах, Андрей Тарковский, Георгий Шенгелая и Глеб Панфилов. Еще Аскольдов, которого сожрали, погубили. Он был нервный, он серьезно относился к кинематографу, а не так, как я – посвистывая. Поэтому он разнервничался и загрустил.

Представитель "Домашнего кинозала" сети АКАДО попросил рассказать, о чем фильм "Сады осенью", который они собирались на неделе показывать.

Если б я мог рассказать, что происходит в фильме, это значило бы, что грош ему цена, тогда его и снимать не стоило. Например, я вам скажу, что историю Гамлета, принца датского, можно рассказать так: сыну явилась тень, и он сомневается, изменила ли мать отцу с дядей или не изменила. Разве что-нибудь этим скажешь?